Жена гения

Жена гения

Моцарт и Констанца после свадьбы, открытка XIX века

Наверно, трудно быть женой гения, понимать, что твой муж не такой, как другие, а потому вызывает у окружающих интерес, рождающий разного рода толки. Да и ты,сама того не желая, становишься объектом обсуждения и сплетен, обвинения в грехах, чаще всего и вовсе не имевших места…

Все это было. Только потом. А в то время, когда Констанца Вебер выхо­дила замуж за Вольфганга Моцарта, он был лишь ушедшим в отставку при­дворным капельмейстером. Популярность, имевшая некогда место, ушла. Ев­ропейские страны забыли, как рукоплескали юному вундеркинду, худенькому мальчугану в тяжелом, расшитом золотом придворном камзоле, игравшему и свои произведения, и импровизации невероятной сложности.

Эбенейзер Кроуфорд. Вольфганг га и его отец Леопольд за занятием музыкой. Картина XIX век

Почему это произошло? Потому что ребенок вырос и перестал быть феноме­ном. Несмотря на высочайший профессионализм, уже не представлял для публики прежнего интереса.

Все попытки музыканта найти работу за границей оказались безуспешными. Да и в родном городе, куда он, наконец, вернулся в 1772 году, его встретили не особенно приветливо. Новый правитель церковного княжества архиепископ Иероним граф Коллоредо хотя и назначил Вольфганга концер­тмейстером придворной капеллы в Зальцбурге, положив хорошее жалованье, деспотически ограничивал в творчестве, заставлял писать лишь церковную музыку. А, кроме того, «стараясь сбить спесь», всячески унижал молодого человека.

Избавиться от этой кабалы Моцарту удалось лишь через пять лет. Получив разрешение покинуть Зальцбург, он отправился в сопровождении матери в Париж. Дорога туда шла через Маннгейм, один из крупнейших музыкаль­ных центров.

Именно тогда Вольфганг, отдавая ноты на переписку Фридолину Веберу, впервые переступил порог дома, в котором познакомился с Констанцией. Только тогда он не обратил на нее внимания, а влюбился в ее сестру — 15-летнюю Алоизию.

Покоренный прекрасным голосом, композитор называл избранницу своей ко­ролевой, к ногам которой клал прекрасные арии, и мечтал о том, что они, поженившись, отправятся в Италию, где певица отточит свое дарова­ние для блестящего участия в его будущих операх.

Планы молодого Моцарта привели в негодование отца. Он требовал, чтобы сын, выбросив блажь из головы, немедленно отправлялся в дорогу. И тот, помня семейный девиз «За Богом сразу идет отец», подчинился. Однако в глубине души рассчитывал после покорения Парижа добиться своего. Ведь победителей не судят.

Однако планам осуществиться не довелось. Его, не юного гения, а 22-летнего зрелого мастера, автора более трехсот произведений в самых различных жанрах, столица Франции не приняла. Ни концертов, ни зака­зов. На мизер, что давали единичные уроки, прожить было практически невозможно. А тут еще внезапная смерть матери… Отчаявшись, Моцарт решил вернуться домой.

В Майнгейме, куда Вольфганг заехал по дороге, его ожидало новое разо­чарование. Не успев переступить порога Веберов, он услышал из уст Ало­зии, еще недавно заверявшей  его в безграничной любви, о том, что она уезжает в Мюнхен. Там ее ждет ангажемент, обещающий статус примадонны, прекрасный заработок и перспектива замужества с известным актером и живописцем Йозефом Ланге.

Ничего не оставалось делать, как ехать на родину, в ненавистный Зальц­бург. Снова архиепископский дворец и должность придворного органиста, находящегося в полной зависимости от прихотей хозяина. Лишь однажды, в 1780 году, ему удалось покинуть город для сочинения и постановки в Мюнхене большой героической оперы «Идоменей, царь Критский» по просьбе курфюрста Баварского.

После премьеры, состоявшейся в январе 1781 года, Моцарт понял, что жить как прежде на положении лакея в доме отвратительного Коллоредо, обедать со слугами в людской и выполнять прихоти хозяина больше не сможет. Он подал прошение об отставке, вызвав этим столь сильную бурю негодования, что приближенный архиепископа, граф Арко в припадке ярос­ти, осыпал музыканта бранью и столкнул с лестницы.

Оставаться после этого в Зальцбурге было невозможно, и Моцарт отпра­вился в Вену, куда, к тому времени перебралась со своими дочерьми ов­довевшая Цицилия Вебер. Сняв дом со странным названием «Петр в Оке Бо­жьем», она предложила Вольфгангу «комнату с отличным столом». Тот при­нял предложение.

И здесь случилось то, что должно было случиться. Находясь постоянно в обществе приятных девушек, он снова увлекся. На этот раз Констанцей. Она не была ни столь талантлива как Алоизия,  ни столь хозяйственна как Йо­зефа, ни столь мила как малышка Софи, и все же обладала какой — то особой привлекательностью.

«Вся ее красота заключена в небольших черных глаз­ках и хорошей осанке», — писал Моцарт в письме к своему отцу. А еще у нее была удивительная походка и легкость в танце. Недаром, уже в глу­бокой старости, укутав пледом подагрические ноги, она вспоминала о плясках с будущим мужем, умевшим из каждого танца, будь то менуэт, контрданс или лендлер, сделать настоящий спектакль с пантомимой.

Йозеф Ланге. Портрет Констанцы. 1782 год.

Когда отец узнал о том, что сын поселился у Веберов, то страшно рассе­рдился и стал настаивать на смене квартиры: боялся возможных сплетен, которые мог вызвать молодой человек, живущий под одной крышей с тремя девицами на выданье.

Ответ, что сплетни не обоснованы, и мыслей о женитьбе пока нет, что Вольфганг «собирается работать, что не хочет растрачивать свои силы и та­лант зря», не успокоил старика. И, как показали грядущие события, он оказался прав.

Через три месяца им было получено письмо: «Наилучший из отцов! Спешу рассказать тебе о Констанце. Она моложе Алозии. Это милая, добрая чу­десная девушка…»

И в другом: «Природа говорит во мне столь же гром­ко, как и в любом другом, даже громче, чем в каком-нибудь здоровом олухе! …Но мне невозможно жить, как живет большинство молодых людей. Во-первых, я слишком религиозен. Во — вторых, слишком люблю ближнего своего и слишком честен по убеждениям, чтобы смог обмануть невинную девушку. И, в — третьих, слишком люблю свое здоровье, чтобы иметь дело с потаскухами. Оттого могу поклясться вам, что еще ни с одной женщиной не имел дела такого рода. …Я не вижу для себя ничего более необходи­мого, чем жена. Холостой человек живет только наполовину. И вообще мой темперамент больше располагает к спокойной домашней жизни.»

Это послание возникло не на голом месте. Ему предшествовали определен­ные события. Госпожа Вебер, заметив интерес постояльца к Констанце, стала провоцировать их встречи наедине: то посылала дочь в комнату мо­лодого человека отнести чашечку кофе или стакан лимонада, то якобы увлеченная на прогулке разговором с Софи или близлежащим видом, позво­ляла молодой паре удалиться на приличное расстояние.

За первым актом спектакля последовал второй. Начались скандалы. Цици­лия бушевала, бранилась, терроризировала девушку, даже распускала ру­ки. Это вынудило дочь уйти из дома под предлогом ухаживания за больной баронессой Вольтштеттен.

А мать тем временем способствовала распространению по Вене слухов об отношениях Вольфганга с Констанцией, и при каждой встрече с постояль­цем, заламывая руки, с говорила об ужасе содеянного им.

Моцарту ничего не оставалось делать, как заявить, что любит девушку и, непременно, женится, как только получит постоянное обеспечение. Ведь пока ему приходится жить на то, что дают выступления и уроки. Ухватив­шись за это, опекун Констанцы Иоганн фон Торвават заставил его подпи­сать бумагу, в которой говорилось об обязательстве вступить в брак с мадмуазель Вебер в трехгодичный срок.

Молодому человеку, ставшему в одночасье женихом, ничего не оставалось делать, как попросить у отца согласия. В ответ — молчание. Снова пись­мо, и снова молчание. Жениться же без отцовского благословения, не­смотря на жесткие рамки, поставленные будущей тещей, он не хотел.

«Я не сомневаюсь, что в следующем Вашем письме я получу Ваше согласие на мой брак. Вам невозможно было бы ничего возразить против этого… Ибо она — честная хорошая девица из хорошей семьи: я в состоянии зара­ботать на хлеб, мы любим друг друга и желаем друг друга»

Наконец вожделенные слова, правда, с оговорками («Отныне твой отец не может рассчитывать на помощь сына, впрочем, и тебе не следует ожидать помощи от твоего отца»), пришли. И 4 августа 1782 года в венском собо­ре св. Стефана состоялось венчание, во время которого как у жениха, так и у невесты, глаза были полны слез.

То, что Вольфганг любил Констанцу — ясно. А она? Как она относилась к своему мужу? Тоже любила. Не лукавила, не врала ни другим, ни себе. Поначалу невысокий желтолицый молодой человек был ей лишь интересен и забавен своей живостью, а кроме того вызывал сострадание из-за по­ступка Алозии. А потом…

Потом она, действительно, влюбилась, и как только слышала знакомые шаги в передней, опалялась жарким волнением. И было очень обидным отношение свекра, который встретил невестку в За­льцбурге весьма сурово. Ничего не подарил. Ни кошелька с мелочью «на булавки», ни одной из вещиц — сувениров, заработанных маленьким вун­деркиндом Вольферлем. Лишь бубнил и бубнил о том, на какие жертвы и затраты пришлось пойти для того, чтобы дети получили надлежащее воспи­тание. Не задержавшись в неприветливом доме, молодые вернулись в Вену.

В ту пору Моцарт пользовался исключительной популярностью. Его опера «Похищение из Сераля», главную героиню которой звали Констанца, имела немалый успех. Он был рад, счастлив, сорил деньгами, одалживая всем, кто бы ни попросил. Любил принимать гостей за хорошо накрытым столом, посещать трактиры и кофейни, играть на бильярде и совершать прогулки как верхом, так и в карете.

И кто бы мог подумать, что брак даст выход его бурному темпераменту, приведшему к многочисленным отношениям с женщинами. Констанца о чем — то знала, о чем — то догадывалась и, естественно, переживала. Однако в тех, кого пренебрежительно называла горничными, угрозы не видела. Дру­гое дело такие шикарные женщины как Нэнси Сторэйс, английская певица, первая исполнительница партии Сюзанны в «Женитьбе Фигаро» или Жозефина Душек, для которой композитор написал «Bella mia fiamma» («Прекрасный мой огонь») и «Ah, lo previdi» («Ах, я это предвидела»).

Впрочем, увлечения — увлечениями, а семья — семьей, ибо Вольфганг счи­тал, что «блаженство, которое дает истинная разумная супружеская лю­бовь, отличается как небо от земли, от удовольствий непостоянной кап­ризной страсти». И любил «свою маленькую женушку», и тревожился о ней, когда та болела или носила под сердцем дитя. Мучился едва ли не боль­ше Констанцы. Не мог в такие моменты даже сочинять. А ведь творческий процесс был наиглавнейшим его жизни.

Но, как говорил царь Соломон, все проходит. Несмотря на популярность, дела Моцарта становились все хуже и хуже. Император не спешил прини­мать на службу слишком непривычного для него композитора, слушаясь в этом вопросе личного советника, Первого Капельмейстера Сальери. А тот всячески старался отстранить зальцбуржца. Не без его участия «Свадьбы Фигаро», встреченная настолько восторженно публикой, что музыка из нее звучала во всех уголках города, была исключена из репертуара оперного театра. И вся Вена знала, что Моцарт и Сальери, ни не разу не столкну­вшиеся впрямую, — враги.

Дальше — больше. Из-за неприязненного отношения императора Вольфган­га перестали приглашать с концертами, подписные листы на Академию воз­вращались пустыми, а ученики исчезли, будто их никогда и не было.

Несмотря на бережливость, проявляемую женой, денег катастрофически не хватало. Это наводило на хозяина дома хандру, сменявшуюся лихорадочны­ми действиями, которые, увы, возвращали его на исходную позицию.

Констанца, которая редко унывала, то шуткой, то лестью, то серьезными речами, выводила мужа из транса, и тот начинал чистосердечно клясть свои скверные привычки, давать обеты изменить образ жизни. Только его хватало не надолго.

Счастливым событием для композитора стал громадный успех «Свадьбы Фи­гаро» в Праге, где опера вошла в постоянный репертуар театра, а дирек­ция предложила маэстро написать что-нибудь новое на собственный вкус.

Он выбрал «Дон Жуана», над которым работал в Бертрамке, в имении супру­гов Душеков, очаровательном месте с английским парком, куда приехал вместе с Констанцией. И в октябре 1787 года в чешском Сословном театре состоялась премьера, так же прекрасно принятая публикой.

Несмотря на жалованье и периодические «вливания» венского мецената ба­рона Готфрида фон Свитена, Моцарт не вылезал из долгов. Вот и в этот раз вынужден был занять денег у своего главного кредитора Михаэля Пух­берга для того, чтобы отправить на курорт супругу.

Но не успела она уехать, как из Бадена пришло письмо от «доброжелате­ля», который писал отвратительные вещи, упрекая Констанцу во фриволь­ном поведении, развлечениях с галантными кавалерами, игре в казино.

А о каких развлечениях могла идти речь, если она снова была беременна, если ее мучили постоянные отеки, дурнота, пятна на лице да тяжелый жи­вот, а в голове был не флирт, а ужасные мысли о возможности произвести на свет уродца или умереть родами? Ведь в течение девятилетнего заму­жества эта женщина шесть раз рожала, причем, очень тяжело.

А о ней злословили, хули в глаза и за глаза. Вот и отцовство последне­го малыша Карла, родившегося за полгода до смерти композитора, припи­сывали его ученику Зюсмайеру.

Чтобы раз и навсегда положить конец бес­причинным слухам, преследовавшим ее и после смерти мужа, Констанца в опубликованной биографии Моцарта (1828 год) на 586-й странице помес­тила рисунки его ушей, выполненных специалистом по анатомии, где хоро­шо видна аномалия левой раковины, доставшейся «по наследству» Карлу.

Кстати, детальное изучение строения этого органа слуха позволило срав­нительно недавно установить истинную причину ухода из жизни Моцарта, отметя все домыслы о множественных версиях отравления.

Согласно теории Грайтера — Раппопорта, в смерти композитора повинен был врожденный дефект мочевого или почечного тракта, вызвавший вялотекущую почечную недоста­точность, которая после долгих лет кажущегося здоровья достигла фина­льной стадии, усугубившийся эпидемической болезнью, так называемой ревматически-воспалительной лихорадкой и чрезмерным кровопусканием, произведенным лечащим врачом.

Напомним, как это происходило. За пару месяцев до смерти Моцарт по­чувствовал недомогание, наводившее грустные мысли о близкой кончине. Его даже не радовал тот факт, что на сцене венского оперного театра идет его последняя, самая замечательная, опера Волшебная флейта».

А тут еще и странный заказ на Реквием, сделанный неизвестным в сером, который был воспринят им как пророчество смерти, а Констанцей — чего-то недоброго.

Хотя, как выяснилось позднее, все обстояло просто, без налета мистики. Странный посетитель был слугой графа Вальзетта цу Шуппаха, имевшего обыкновение заказывать нуждающимся композиторам различные произведе­ния, покупать их за бесценок и издавать под своим именем. Так он соби­рался поступить и с Реквиемом, который намеревался исполнить в годов­щину смерти своей жены.

Несмотря на лихорадочную работу, закончить заупокойную мессу Моцарт не успел, потому что в двадцатых числах ноября слег в постель. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Страшные отеки не позволяли по­ворачиваться. Пришлось даже сшить специальную рубашку, надеваемую спе­реди. Но не капризничал, никого не беспокоил, старался казаться весе­лым, несмотря на испытываемые страдания.

Г. Н. О’Нил Моцарт на смертном одре 1860-е гг.

Зная, что умирает, за день до того, попросил навестивших его музыкан­тов исполнить незаконченный «Реквием». При этом сам напевал партию аль­та. А вечером, положив рядом часы, мысленно перенесся в оперу, где шла «Волшебная флейта», и, отсчитывая минуту за минутой, представлял себе происходящее на сцене.

Неизбежный конец пришелся в ночь на 5 декабря. Констанца, не зная, что делать, послала служанку за бароном Готфридом Бернхардом ван Свитенем. Тот пришел и увидел рыдающую женщину — воплощение скорби и отчаяния, как от потери мужа, так и от бедственного положения, в котором оста­лась семья. Не было денег ни на погребение, ни на покрытие долгов.

Ван Свитен предложил помощь в сумме восемь флоринов пятьдесят шесть крейцеров на похороны по третьему разряду: в отдельном гробу, но общей могиле, плюс три флорина за погребальные дроги. Он объяснил вдове, что это вынужденная мера в ее положении. Такие похороны привлекут к ней всеобщее сочувствие, легче будет добиться пенсии императора, а креди­торы, понимая, что взять нечего, отстанут.

Констанция не соглашалась. Он убеждал, хотя знал, что каждые семь лет могилы бедняков очищают для того, чтобы дать место новым «постояль­цам», что прах Моцарта исчезнет и от земного существования останется лишь несколько не очень похожих портретов, посмертная маска и… бес­смертные творения. В частности, Реквием, отмеченный цифрой 626 (соот­ветствующей количеству созданных им произведений), что лежал на пюпит­ре с указаниями для Зюзмайера, который должен был его завершить.

А назавтра, 6 декабря 1791 года после церемонии в боковой капелле св. Креста собора Святого Стефана (хотя его, как помощника капельмейстера, должны были отпевать в центральном зале), состоялись похороны в сопро­вождении всего нескольких человек, в том числе и Антонио Сальери, на кладбище Св. Марка.

Вопреки распространенной выдумке о ненастье, пого­да в тот день, согласно архивным данным венской обсерватории, была умеренная, без дождя, снега, резкого ветра, но большинство провожающих почему — то не дошло до могилы. Не было в скорбной процессии и Конс­танцы, которая лежала дома в горячке, в то время как полицейский ко­миссар ходил по комнатам и описывал имущество.

Как она выжила, как выкрутилась, и вспоминать тяжко. Ничтожная пенсия, куча долгов, двое детей на руках, и ни души, к которой можно был бы обратиться за помощью. Нищета заставила ее поступить подобно тому, что делал отец с маленьким Моцартом. Малыш Вови, названный при рождении Францем Ксавером Вольфгангом и переименованный после смерти отца в Во­льфганга Амадея, должен был выступать с концертами.

Легче стало лишь после брака с датским дипломатом Георгом Николаем Ниссеном, почитателем композитора, оказавшимся надежной опорой. Он привел порядок ее расстроенные денежные дела, помог вести переписку с издателями, желавшими надуть вдову. И самое главное, не задумываясь, взял на себя ответственность за мальчиков, принявших его безоговороч­но.

Жаль, что он тоже рано ушел, покинув бренный мир в один календарный день с Моцар­том. После него осталась незаконченная книга о кумире, распоряжение о захоронении и текст надписи, который следовало выбить на могильном камне: «Георг Николай фон Ниссен, действительный статский советник королевства Датского, рыцарь ордена Данеборг». А немного ниже — «Суп­руг вдовы Моцарта». Почему так написал? Да потому, что, любя жену, прежде всего, видел в ней связующее звено между собой и человеком кото­рого боготворил.

И снова Констанца осталась одна. Правда, как только позволили обсто­ятельства, к ней из Славонии перебралась сестра Софи.

Все равно одино­чество. Разве от него спасешься? Считается, что дети скрашивают ста­рость. Только это вовсе не так. От Вови письма приходили нечасто, а в редкие приезды он огорчал мать своей инертностью и безразличием к жиз­ни. Совсем не в отца. А ведь как много обещал, будучи малышом! Какие подавал надежды, по словам и Сальери, и Гайдна. Просто у него нет того, что имел отец: воли и упорства, веры в себя. А еще его согнуло бремя имени, оказавшимся непомерным грузом.

Что касается Карла, то тот и вовсе стал чужим человеком. Королевский чиновник, живущий в Милане. Впрочем, какие могут быть претензии? Ведь сразу же после смерти отца Ван Свитен увез Карла в Прагу к Ф.Г. Ниме­чику, первому биографу Моцарта, а через 5 лет и Вови отправили к Душе­кам.

«Да, с тех пор много воды утекло», — думала старая женщина, с подагри­ческими ногами, которой было трудно не только ходить, но и даже вста­вать со стула. Но она шла. Шла либо в кирху, где, как аккуратная при­хожанка, старалась не пропускать воскресных обеден, либо на кладбище к Ниссену. И там беседовала с обоими мужьями. Ведь у Моцарта ни могилы, ни надгробия. Впрочем, последнее она постаралась исправить. Собрав де­ньги по подписке (даже к самой королеве Швеции обращалась), добилась установки бронзового памятника на главной площади Зальцбурга.

Открытка с изображенитем памятника Моцарту

Пусть безжизненная фигура совсем не похожа на оригинал. Главное, осталась память. Память, как о нем, так и о ней, ушедшей в мир иной вскоре после этого события. Память о жене гения.

«Шарм», 2004

Использованный материал

Renate Welsh «Constanze Mozart. Eine unbedeutende frau»

Фотографии с сайта Моцарт, Вольфганг Амадей — Википедия

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: